Теория и программа коммунизма

Идея бесклассового общества полного равенства изначально возникла в классической Греции. Древней Греции выпало стать первой страной мира, где признавалась частная собственность на землю, а земля считалась товаром, поэтому она первая столкнулась с социальным неравенством, проистекающим из права собственности. Гесиод, современник Гомера (VII век до н.э.), в поэме Труды и дни воспел мифический «Золотой век», когда люди не знали «позорной страсти к наживе», когда было изобилие благ, которыми равно пользовались все, и человечество пребывало в вечном мире. Тема Золотого века снова прозвучала в произведениях римских поэтов Вергилия и Овидия; Овидий писал о временах, когда мир не знал таких понятий, как «пограничные столбы и ограждения».

Самое раннее теоретическое определение этот идеал обрел в произведениях Платона. В Республике, вкладывая эти слова в уста Сократа, Платон утверждал, что распри и войны коренятся в обладании имуществом:

Подобные различия возникают обычно из разногласий по поводу таких слов, как «мое» и «не мое», «его» и «не его»... И разве не наилучшим образом устроено то государство, где наибольшее число людей одинаково и по отношению к одним и тем же вещам пользуется такими словами, как «мое» и «не мое»?

В Законах Платон провидел не только общество, в котором люди владеют сообща всем, в том числе женами и детьми, но и такое, где частное и личное исключены из жизни, а вещи, по природе своей личные, скажем, глаза и руки, становятся общими и до некоторой степени видят, слышат и действуют сообща, и все люди возносят хвалу или обвиняют, испытывают радость или грустят по одним и тем же поводам.

Аристотель, ученик Платона, сомневался, что подобная коммунистическая утопия принесет в общество мир, по той причине, что люди, владеющие вещами совместно, более склонны к ссорам, нежели те, что имеют их в частном владении. Более того, утверждал он, корень общественных разногласий не в материальной собственности, но в жажде обладания ею: «уравнивать надо не собственность, а желания людей».

Существует распространенное, но ложное мнение, что социализм и коммунизм представляют собой всего лишь современную, светскую версию христианства. Но, как отметил Владимир Соловьев, разница в том, что если Иисус призывал своих последователей отказаться от принадлежавшей им собственности, то социалисты и коммунисты хотят лишить собственности других. Более того, Иисус никогда не звал к нищете, он просто говорил, что она облегчает путь к спасению. Широко известное высказывание Св. Павла о деньгах цитируют, как правило, неверно: он не говорил, что «деньги есть корень всякого зла», корень зла он видел лишь в «любви к деньгам» — иными словами, в алчности. Св. Августин риторически вопрошал: «Что, золото это нехорошая вещь?» — и отвечал: «Нет, хорошая. Но злые используют хорошее золото ради зла, а добрые используютхорошее золото для добра».

Отцы церкви и позднее католические богословы придерживались прагматических взглядов на собственность. Согласно Св. Августину, общество без собственности возможно только в раю — в том самом «Золотом веке», который человечество утратило вследствие первородного греха. Учитывая несовершенство человека, собственность моральна, если ею пользуются мудро и в благотворительных целях. Католическая церковь не только не проповедовала бедность, но и отрекалась от тех, кто это делал, а иногда и преследовала их. Основатели протестантства, особенно Кальвин, считали богатство благом и знаком Божьей милости.

Однако представление о «Золотом веке» никогда не исчезало из сознания европейцев. Ранние мореплаватели пускались в свои путешествия, вдохновляемые не только поисками Эльдорадо и других мифических мест, где золото в изобилии рассыпано под ногами, как пыль, но также и стремлением найти острова, где расположен земной рай, — легенды о них жили в средневековой Европе. И когда они впервые высадились на Американском континенте и увидели обнаженных индейцев, они были убеждены, что поиски увенчались успехом: разве отсутствие чувства стыда не есть признак жизни до грехопадения? Если туземцы и в самом деле жили в раю, это значит, что они ничего не знают о собственности. По возвращении Колумб сообщил, что аборигены «простодушны» и «если их попросить, никогда не отказываются поделиться тем, что имеют; напротив, они приглашают любого воспользоваться этим». Он не был уверен, известна ли им частная собственность, но заметил: «Тем, что имеет один, пользуются все, особенно, это касается пищи».

Первые наивные впечатления вскоре уступили место более реалистичной оценке американских индейцев, успев, однако, породить утопическую литературу, ставшую с тех пор неотъемлемой частью западной мысли[1]. Архетипическая Утопия Томаса Мора, описанная в вышедшей в 1516 году книге под этим названием, по мнению ряда ученых, черпала вдохновение в отчете о путешествии Колумба и других ранних землепроходцев. Далеко не столь благостное место, какое подразумевает современное значение слова «утопия», это было суровое и строго регламентированное сообщество, где все жители одевались одинаково и жили в одинаковых домах, где никто не имел права передвигаться без разрешения и где частные обсуждения общественных дел карались смертной казнью. Деньги были отменены, золото и серебро шли на изготовление ночных горшков. Общей темой последующих утопий, как и у Мора, было как отсутствие личного богатства, так и насилие сообщества над личностью в целом: и в теории, и на практике утопия означает подчинение личности власти, что вынуждает человека делать то, что он не хотел бы делать по собственной воле.

Тут следует отметить, что идеал «Золотого века» при отсутствии собственности является мифом — плодом мечты, а не достоянием памяти, — потому что историки, археологи и антропологи согласны между собой в том, что никогда не было такого места и времени, когда средства производства находились бы в общей собственности. Все живые существа, начиная с самых примитивных и кончая высоко развитыми, для своего выживания должны иметь доступ к пище, и для обеспечения этого доступа должны иметь право собственности на территорию обитания. В течение тысячелетий до того, как люди перешли к оседлому образу жизни для занятия земледелием и жили в основном охотой и собирательством, связанные родством группы утверждали свое исключительное право на территорию, прогоняя или убивая пришельцев. Притязания на собственность обострились после перехода к земледелию примерно десять тысяч лет назад, потому что обработка почвы это тяжкий труд, отнюдь не сразу приносящий плоды.

В древнейших цивилизациях, отстоящих от нашего времени на пять тысячелетий, — в Египте при фараонах и в Месопотамии — пахотная земля принадлежала дворцам и храмам. Древний Израиль это первая страна, в отношении которой мы имеем твердые свидетельства о частной собственности на землю. Господь в Ветхом Завете проклинает всякого, кто позволит себе передвинуть межевые камни («Проклят нарушающий межи ближнего своего», Второзаконие, 21:17), а в нескольких книгах Библии говорится о семьях и отдельных людях, имеющих в частной собственности землю и пастбища. Однако владение землей в древнем Израиле сдерживалось множеством религиозных и клановых ограничений. И лишь в классической Греции пахотная земля с древнейших времен находилась в частной собственности. Иными словами, нет никаких свидетельств, говорящих о том, что в каком-то, пусть самом далеком прошлом, были общества, не знавшие «пограничных столбов и ограждений» и не признававшие «моего» и «твоего».